29 Июня 2015

Пресса

Музыкальная жизнь: Три шага в непознанное

Первый уик-энд Дягилевского фестиваля прошел под знаком камерных программ. Они всегда отличаются изысканностью и смелостью, которым может позавидовать столичный гость. Каждый концерт – событие, каждый музыкант – если не гуру, то личность мирового масштаба, каждая программа – уникальный опыт слушания и переживания. 

Всё началось с ночного Скрипичного гала, своим сдержанно-интеллектуальным характером контрастирующего с состоявшимся накануне открытием. Необычный формат, «запатентованный» фестивалем и полюбившийся публике, предполагает полное погружение в звуковые потоки: традиционно гала-концерты проходят в зале Дома Дягилева практически в полной темноте. Лишаясь возможности видеть, каждый невольно обращается в слух, который становится подобен прибору ночного виденья и дает возможность воспринимать музыкальный рисунок почти визуально. 

Таинственный обряд инициации слушателей, в ходе которого барокко и романтизм были интегрированы в контекст современной музыки, совершали три скрипача, представляющие европейскую музыкальную элиту – Патриция Копачинская, Каролин Видман и Илья Грингольц. Стоя в разных точках зала, они образовали священный треугольник и по очереди предлагали свой маршрут от звукового прошлого к будущему. Классика скрипичного репертуара сменялась опусами современных авторов столь естественно, что одно казалось продолжением другого. Общий знаменатель искали в настоящем. Знаменитая Чакона из ре-минорной партиты Баха в исполнении Копачинской была заражена нервными импульсами Шельси и Сотело (чьи пьесы также сыграла Патриция). Эталонным такое исполнение назвать сложно, но возникший диалог эпох, каким его представила Копачинская с присущей ей пронзительной искренностью, увлекал и заставлял расширить привычные границы восприятия. Грингольц, в 16 лет выигравший конкурс Паганини и получивший специальный приз за исполнение каприсов, предложил еще один диалог: каприсы Паганини он играл в паре с каприсами Сальваторе Шаррино, хорошо известного и любимого в России мастера тихой музыки, завораживающей оттенками светотеней и шелестом каких-то внеземных звучностей. В совершенстве владея современными техниками, Грингольц и заигранные кунштюки легендарного виртуоза исполнял как пьесы, написанные буквально вчера. Он балансировал на грани времен, когда ты уже не вполне уверен, что именно сейчас звучит: музыку одного итальянца от другого отделял лишь свет крошечной лампочки – Паганини Илья играл буквально с закрытыми глазами, выключая светильник на пюпитре и погружая зал в кромешную тьму, что превращало слушание в настоящий экзистенциальный опыт. Каролин Видман не искала нарочитого сближения эпох: ее интерпретации были наиболее строгими и академичными, что в ее случае вовсе не значит – более скучными. С равным мастерством и вкусом она исполнила части из барочной сонаты дрезденца Пизенделя (тем самым предложив интересную альтернативу расхожему барочному репертуару), романтика Изаи и российскую премьеру свежей пьесы Паскаля Дюсапена «In vivo». Но особенно впечатлил Этюд, написанный ее братом Йоргом Видманом – perpetuum mobile в форме гигантской крещендирующей волны, в исполнение которого Каролин вложила столько энергии и страсти, что, казалось, с последними звуками улетит в космос не только она сама, но и весь зал. 

По традиции на таких гала «места согласно купленным билетам» занимают только самые консервативные слушатели. Остальные свободно располагаются на ковре посреди зала: можно спать, медитировать или пытаться угадать, что же звучит – программу концерта объявляют только по его окончании, дабы сохранить чистоту и непосредственность слушательского восприятия. 

Безусловно, главным событием первой половины фестиваля стал концерт Патриции Копачинской и Маркуса Хинтерхойзера из произведений Галины Уствольской. Его можно назвать чудом, особенно учитывая, что Хинтерхойзер, будучи интендантом Венского фестиваля, с трудом вырвался в Пермь, бросив на два дня в австрийской столице собственное детище. Маркус по праву считается одним из главных пропагандистов и лучших исполнителей музыки Уствольской. В 1998 году он записал все шесть ее фортепианных сонат, а осенью прошлого года вышел диск со Скрипичной сонатой и Дуэтом, записанными в ансамбле Патрицией. Эти два сочинения, а также фортепианные сонаты №№ 2 и 5 прозвучали в Перми. Музыканты выбрали произведения, разделенные временной дистанцией, чтобы показать эволюцию стиля композитора, чье наследие состоит лишь из 25 опусов, но по концентрации энергии и мысли заключает в себе целые бездны непознанных миров. 

Уствольскую можно назвать одним из самых «неудобных» авторов ХХ века. Ее музыку недостаточно играть «нормально»: скупая, порой до предела разреженная графика звуковых линий – лишь вершина айсберга, за которой кроются будоражащие душу и разум «голоса из черной дыры» (Уствольской нравилось это выражение композитора Виктора Суслина). При внешней аскезе ее сочинения требуют от исполнителей нечеловеческих усилий и колоссальной внутренней работы духа. В Пятой фортепианной сонате есть места такой интенсивности, где кластеры вколачиваются в инструмент, как гвозди в крест распятия (в повторении звука des пианист вычитывает Deus и видит одно из множественных проявлений символики в музыке Уствольской), что, как рассказал накануне Маркус, исполнение он иногда заканчивает с окровавленными пальцами. 

Просто поразительно, насколько Копачинской и Хинтерхойзеру удалось срастись с изолированным от всего внешнего звуковым миром Уствольской: они играли не чужую, а свою музыку, которая, казалось, рождалась прямо сейчас. Феноменальный уровень коммуникации между текстом, исполнителями и слушателями в тот вечер открыл канал в «черную дыру», вернув оттуда всех преображенными. После этого концерта невольно думаешь, что если бы каждый современный автор имел таких интерпретаторов, то путь новой музыки к сердцам людей был бы намного легче. 
Особую напряженность программе придавали известные обстоятельства сложных отношений Уствольской с Шостаковичем, творчеству которого были посвящены первые дни фестиваля. Об этом и многом другом накануне говорили на встрече с Маркусом Хинтерхойзером в фестивальном клубе. Возможность пообщаться с этим удивительным музыкантом и человеком стала настоящим подарком: он просто, но в то же время глубоко и искренне размышлял о философии музыки Уствольской, судьбах музыкальных фестивалей и русской фортепианной школе. 

На фоне вечера Уствольской ощутимо проиграл концерт Александра Мельникова, которого ждали с не меньшим нетерпением. Пианист подарил редкую возможность услышать «живьем» «24 прелюдии и фуги» Шостаковича, которые он исполняет по всему миру, а запись цикла на лейбле Harmonia Mundi (2010) получила целый ряд престижных наград. Увы, на концерте в Перми Мельников играл лишь с претензией на концептуальность, маскируя сонорными «облаками» неопрятную педаль и нечеткую артикуляцию, квазибарочными аллюзиями – неоправданные контрасты и полное отсутствие «симфонического» объема, всё же заложенного в полифонической графике Шостаковича. Неожиданными и удивительными были импрессионистические и позднеромантические краски, которые время от времени возникали в его интерпретации, заставляя взглянуть на этот фортепианный цикл под иным углом. Прочтение, предложенное Мельниковым, оригинально, но его воплощение сложно назвать успешным. В неясных полутонах и повторении нескольких удачно найденных приемов потонуло величие замысла композитора и изобретательность его реализации. 

Мельников выстроил свой макроцикл, разделив концерт на три части двумя антрактами. Накануне вечером Ирина Антоновна Шостакович рассказывала в фестивальном клубе о работе издательства DSCH и среди прочего заметила, что «24 прелюдии и фуги» бытуют в редакции Татьяны Николаевой – первой исполнительницы цикла, которой он и посвящен. Лишь в конце прошлого года в издательстве вышел уртекст Шостаковича, который, по уверениям вдовы композитора, в ближайшее время будет доступен всем желающим.

Наталия Сурнина | Музыкальная жизнь

Партнеры

Генеральный партнер

Партнер

Информационный партнер

Наверх