16.06.2021

Минимализм с человеческим лицом. Александр Трещенков о музыке Леонида Десятникова.

Как правило, всем приличным композиторам положено иметь три периода творчества — ранний, средний и поздний. Сколько их насчитают благодарные потомки в наследии Леонида Десятникова, мы можем только предполагать (ставка на «три» со стопроцентной вероятностью выиграет). Но сам композитор утверждает, периода два — до «Детей Розенталя» и после; скандал, спровоцированный вокруг оперы о клонах композиторов-классиков на текст Владимира Сорокина, сделал имя Десятникова известным широкой публике, разделив его творческий путь на «до» и «после».

Своим же творческим ориентирам композитор удивительным образом остается верен на протяжении вот уже почти полувекового пути. Выражены они предельно точно (как и всё, что говорит/пишет Десятников) в его автобиографии. Затертая критиками до дыр фраза — «стиль — эмансипация консонанса, преображение банального, минимализм с человеческим лицом»; излюбленный жанр — «трагически-шаловливая вещица» — и ныне актуальна, служа ключом, как к его «Трем песням на стихи Джона Чиарди» 1976 года, так и к «Буковинским песням», премьера которых состоялась на Дягилевском фестивале три года назад.

Крайняя трагичность содержания музыки Десятникова запрятана, как правило, в шаловливую форму: то текст не располагает к серьезности, то в кульминационный момент внезапные цитаты из шлягеров сбивают слушателя с толка. Полный мрака и безнадежности «Жук» из его «Любви и жизни поэта» заканчивается цитатой из заставки «Спокойной ночи, малыши!», а в кульминационные моменты одной из частей «Эскизов к Закату» врывается маршевый проигрыш соль-минорной прелюдии Рахманинова.

В музыке Десятникова можно встретить Малера и Мусоргского, Равеля и Шумана, Баха и Стравинского. Поначалу возникает впечатление, что автор полностью растворяется в чужом материале, но постепенно начинаешь отчетливо слышать, что это и есть Десятников, который просто спрятался за очередную маску. Сам композитор расценивает эту свою особенность как имитацию самоубийства. «Так ведь конец времени композиторов, алле!» — шутливо восклицает он, отсылая нас к небезызвестной книге Владимира Мартынова. Музыкальные цитаты классиков нарочно часто торчат швами наружу, и у слушателя всегда есть возможность поупражняться в образованности, разгадывая очередной музыкальный ребус.

IMG_0995в.jpg
Фотограф Алексей Костромин
Фото предоставлены Союзом композиторов России


Минимализм же композитора совершенно особый в современном музыкальном производстве: как бы пафосно ни звучало, это минимализм прелюдий Шопена, минимализм норнштейновских мультфильмов или, допустим, даже пушкинской «Пиковой дамы» (ничего себе разброс). Раскрывается он прежде всего в аскетичном и точном использовании средств выразительности. На вопрос, что нравится Десятникову в музыке Десятникова, подумав он отвечает: «Мне кажется, у меня есть несколько десятков тактов в разных произведениях, где нет лишних нот». Аскетично отношение Десятникова и вообще к созданию опусов: он, что называется, не плодит сущности, и в последнее время его поклонники ждут премьеры нового произведения порой так же долго, как фильмов — почитатели режиссера Хамдамова. Несмотря на это, творческая биография композитора охватывает большое поле жанров: тут есть и киномузыка, и партитуры для хора, и камерная музыка. Есть балеты и оперы, одна симфония и две кантаты. При всем этом обескураживает полное отсутствие у Десятникова музыкального снобизма: он может восхищаться ABBA и советскими песнями, псевдоукраинским фольклором и электронщиком Venetian Snares. «Я не обладаю вкусом — и не должен обладать. Мне больше приличествует музыкальная всеядность», — лукаво резюмирует Леонид Аркадьевич.

Композитора-ремесленника Десятников ставит выше композитора-творца. Это хорошо рифмуется с его представлением об идеальном произведении: суверенном, производящем такое впечатление, «будто оно появилось на свет без посторонней помощи, слушая которое человек испытывает катарсис, не думая при этом, что он обязан какому-то там композитору». Soli Deo Gloria, как говорится.

Красота музыки Десятникова — красота уязвляющая. Любовь композитора к сухости, жесткости, беспедальному звучанию фортепиано, к «текстуре выбеленных временем костей», иногда еще больше отягощает ее это свойство, отталкивая от себя некоторых слушателей, и одновременно служит поводом разговоров об излишней интеллектуальности автора. Но в борьбе за слушателя Десятников не участвует. «Памятуя о посмертном, двухсот-, а то и трехсотлетнем забвении Клаудио Монтеверди, надо просто выучиться ждать», — иронизирует композитор.


Текст: Александр Трещенков