22 Мая 2017

Интервью

Алексей Сюмак: «Мне очень интересны новые смыслы»

В программе Международного Дягилевского фестиваля — 2017 два произведения Алексея Сюмака — мировая премьера пьесы «Чужая» и опера Cantos по мотивам биографии и творчества Эзры Паунда. Если Cantos, представленная в декабре прошлого года, уже успела заворожить публику, пригласив ее в Райский сад, раскинувшийся прямо в зале Пермского театра оперы и балета, то о «Чужой» пока известно мало. Композитор Алексей Сюмак раскрыл некоторые детали нового произведения, а также рассказал о поиске новых точек контакта в современной академической музыке.  

— Не могли бы вы раскрыть некоторые детали, связанные с произведением «Чужая», которое вы впервые представите на Дягилевском фестивале? В частности, с чем связано название?

— Во-первых, это произведение написано специально для Московского Ансамбля Современной Музыки. Состав я выбрал такой: флейта, кларнет, фортепиано, скрипка, альт, виолончель и солирующее сопрано. «Чужая» не просто абстрактная пьеса, а зарисовка с очень странным сюжетом.

Всё начинается с того, что девушка сталкивается с юношей где-то на лестнице отеля или многоэтажного дома. Будучи болтливой, она начинает бесконечно извиняться, фактически не давая юноше сказать, что ничего страшного не произошло. Она рассказывает всё новые истории, например, о том, что у нее есть огромное количество родственников.

Так возникает множество разных очагов, которые, собственно, и структурируют эту сценку. Столкновение мужчины и женщины, которое, по идее, должно во что-то вылиться, так не во что и не перетекает. То, что имеет начало, не имеет логического конца, приходит к открытому финалу. Пьеса всё больше запутывается в сюжетном плане и доходит до довольно однообразного эпизода — так, будто пленку заело, и произведение не может завершиться. В итоге, в основе лежит не драматургический сюжет, а абстрактная ситуация.

— С Московским Ансамблем Современной Музыки вы сотрудничаете регулярно. Как вы обычно взаимодействуете с коллективом и в каких случаях можете полностью доверить музыкантам реализацию вашего замысла?

— МАСМ — один из лучших российских ансамблей современной музыки, в котором профессионален каждый участник. Это уникальное явление, и сотрудничать с ансамблем — большое счастье. Я очень благодарен художественному руководителю МАСМ Вике Коршуновой, которая всегда с большим пиететом и трепетом относится ко мне и заказывает новые пьесы.

Ансамбль исполняет мои старые пьесы и фактически сделал некоторые вещи хитовыми, провезя их через всю Россию. Есть несколько номеров, которые стали, в принципе, знаковыми в исполнении именно МАСМ. Тем самым они протежируют меня как композитора, и некоторым сразу становится понятно: «А, это Лёша Сюмак написал». У меня есть пьеса Obsessive Vision и целый ряд других вещей, которые я написал специально для МАСМ.

Сейчас мне интересно создать не просто музыкальное произведение, но некое сценическое действие, в котором все музыканты смогут участвовать. Большой высотный диапазон, быстрая смена фрагментов делают сочинение сложным для исполнения солистом, и я не сомневаюсь, что Оля, исполняющая солирующую партию, и МАСМ справятся с этой задачей.

— Вспоминая партии хора в Cantos, хотел бы спросить, какие вокальные техники будут использованы в «Чужой»?

— На самом деле при выборе техник я ориентировался прежде всего на исполнителя вокальной партии Ольгу Власову. Это достаточно известный в Перми человек: она была хормейстером оперы Cantos, а также хормейстером-постановщиком оперы «Свадьба». У нас очень хороший, долгий, интересный творческий союз.

Вместе мы подобрали несколько приемов, которые, как мне кажется, абсолютно точно звучат только в ее исполнении. Один из них — пение в высочайшем регистре, при котором получается хрипловатый, почти электронный звук. Второй прием — это речитация в быстром темпе с определенным модусом, с резкими большими скачками. Здесь стоит сложная задача: точно интонировать и попадать в ноты в отсутствие поддержки со стороны ансамбля. Третий прием достаточно известен, это штробас, при котором часть связок звучит в очень низком регистре.

Основные сложности связаны с высоким темпом произведения и быстрой сменой разных исполнительских техник. Как правило, композиторы позволяют исполнителю подготовиться, но у солистки такой возможности фактически не будет. Еще одна сложная задача, которую Оля сама перед собой поставила, заключается в том, что она собирается петь эту пьесу наизусть, хотя произведение достаточно длинное, больше десяти минут.

— Изменилось ли ваше видение оперы Cantos после декабрьской премьеры? Не появилось ли изменений в музыке и постановке?   

— Я сейчас сознательно ее отложил. Недавно мне пришла видеозапись постановки, и мне кажется, та версия, которую мы показали зрителям в декабре, вполне жизнеспособна и вполне соответствует моим творческим задачам. Я бы пока не стал ничего менять.

Вы используете разные музыкальные и даже внемузыкальные методы, но часто пишете для традиционных инструментальных составов. Так, даже механистичный звукоряд Parovoz structures создается струнными, духовыми и фортепиано. Насколько вам интересны другие музыкальные средства, например, электронные?

— У меня достаточно много музыки, написанной с электроникой. Например, к спектаклю Кирилла Серебренникова «Киже». Есть пьеса для виолончели соло с электроникой. Или большой спектакль, который я написал для Аллы Демидовой, — «Демон» Лермонтова, тоже, кстати, в постановке Кирилла Серебренникова. Там звучат огромные, получасовые куски исключительно с электроникой и терменвоксом.

Для меня возможность пообщаться с живым человеком и живым инструментом, скажем так, (пауза) на данном этапе более интересны, чем электроника — несколько более абстрактная. Когда ты пишешь для электроники, то остаешься сам с собой: в этом смысле ты достаточно одинок. Я же борюсь с этим одиночеством, общаясь с живым музыкантом, с живым инструментом.

— Получается, выбор музыкальной техники в вашем случае внутренне, эмоционально обусловлен?

— Это, по-моему, касается любого композитора: выбор техники и состава связан с желанием, внутренним миром художника. Чаще всего техника продиктована внешними объективными обстоятельствами, но просто техническая задача менее интересна.

— Можете ли вы назвать те идеи, которые возникают в среде современных композиторов и которые близки вам или, напротив, вызывают непонимание?

— Вы знаете, буквально несколько дней назад я общался с девушкой, которая пишет дипломную работу по опере Cantos, и она задала мне точно такой же вопрос. Я задумался и искренне сказал, что всё, что сейчас происходит, мне очень интересно. Сегодня существует совершенно особый композиционный подход к материалу.

Условия существования всех жанров изменились. Опера не может быть такой, какой она была в XIX и даже XX веке. Драматический спектакль не может взаимодействовать с музыкой точно так, как это было прежде.

Очень интересные эксперименты связаны с новыми пространственными решениями музыкальных задач. Инструменты могут быть расположены на таких больших расстояниях друг от друга, что почти теряют акустическую связь, — так появляются новые типы взаимодействия исполнителей с публикой и между собой.

Также мне очень интересна идея, распространенная сейчас в молодой московской композиторской школе и связанная с импровизацией: музыканты не просто собираются и начинают импровизировать, но тонко взаимодействуют по сложным схемам в особом структурном поле, хотя и с огромной долей свободы. В итоге, написанная композиция, исполненная разными исполнительскими составами, получается поразительно похожей сама на себя. Также метод точной записи нот и какие-то точные инструкции, оказывается, способствуют появлению схожих композиторских идей.

Все эти новые смыслы мне очень интересны, и я так или иначе пробую в своем творчестве разнообразные сложные системы.

— Если не секрет, в каких из подобных экспериментов вы намерены участвовать в ближайшее время? Каких новостей можно ждать от вас?

— Сейчас у меня есть два интересных больших заказа. Во-первых, с Мариной и Димой Брусникиными мы готовим монооперу, хотя я немного сопротивляюсь этому жанру и предлагаю называть это музыкальным спектаклем. В основе — сюжет поэмы Некрасова «Мороз, Красный нос». Сейчас идет сложная работа над этим проектом. Кстати, художником-постановщиком будет Ксюша Перетрухина, которая участвовала в создании Cantos.

О втором проекте я бы хотел говорить чуть меньше, потому что пока он находится на стадии разработки, хотя у него достаточно подробный синопсис и мы уже обсуждаем музыкальный компонент. Это будет тоже моноспектакль для солирующего женского голоса.

Есть еще идея балета, о которой я также пока не готов рассказывать. Кроме того, мне заказывают огромное количество пьес, на которые я бы также хотел найти время.

— Вы регулярно приезжаете в Пермь, в том числе на Дягилевский фестиваль. Чем, с вашей точки зрения, пермский проект принципиально отличается от крупных зарубежных фестивалей, на которых вам довелось побывать?

— Во-первых, он очень родной. Во-вторых, это единственный проект такого масштаба в России. Все открытия, которые происходят на нем, парадоксальным образом становятся абсолютно знаковыми и влияют, не побоюсь этого слова, на судьбу современного искусства в России и даже за рубежом. Великие иностранные режиссеры, художники-постановщики остаются искренне покоренными атмосферой, публикой и, конечно, мастерством исполнителей. Всё это делает фестиваль уникальным не только в нашей, но и в мировой истории.

Павел Катаев, пресс-слуюба Дягилевского фестиваля

Партнеры

Генеральный партнер

Партнер

Информационный партнер

Наверх