9 Июня 2017

Интервью

Александр Рябин: «Я стараюсь объяснить самому себе, что имею в виду»

Первое место премии «Резонанс-2017» в номинации «Лучший критический текст» получило эссе Александра Рябина «По канве Мортона» о музыке американского композитора XX века Мортона Фельдмана. Александр окончил филологический факультет Сибирского федерального университета, затем переехал в Санкт-Петербург, чтобы учиться в СПбГУ на магистерской программе «Музыкальная критика». Его тексты публиковались в газете «КоммерсантЪ», на сайтах Colta.ru и Afisha.ru. В качестве редактора первого тома и редактора-составителя второго и третьего томов участвовал в подготовке антологии «Новая русская музыкальная критика» (2014—2016). Екатерина Бабурина поговорила с ним о том, как стать музыкальным критиком, не имея музыкального образования, и каким критик видит (или не видит) своего читателя / Взгляд из Смольного


Фото Эдварда Тихонова

— Что привело тебя в музыкальную критику?

— Пожалуй, череда случайностей. Поступив на филфак, я стал слушать много музыки, вокруг было много людей, с которыми мы постоянно говорили и спорили — в основном о рок-музыке и «металле». К третьему курсу я стал работать на телевидении. И там мы спорили о музыке. Одним вечером мой коллега перед поездкой на сессию «Школы культурной журналистики» предложил попробовать ради интереса написать рецензии на два альбома. По его же совету я попробовал поступить в «Школу». В первый раз меня взяли в резерв, на случай если кто-то из основного набора студентов откажется учиться, но этого никто, разумеется, не сделал. В итоге я поступил на следующий год. Там я узнал о совершенно новой музыке, о Кейдже, Тертеряне, Сати и так далее, увидел «Раймонду», какие-то оперы, много чего. То, как обо всем этом рассказывали, меня совершенно ошеломило. Я как безумный стал слушать новую музыку, качал всё без разбора, защитил дипломную работу на кафедре русского языка и думал, что делать дальше с этими новыми знаниями. Вдруг пришло письмо: открылась магистерская программа в Петербурге, называется «Музыкальная критика». Собрался и поехал. А поступи я в «Школу» годом раньше, едва бы я решился на это.

— Как на тебя повлияло обучение на этой программе?

У меня не было и нет музыкального образования — ни школы, ни училища, ни консерватории — так что магистратура дала невероятно много всего. Как можно слушать музыку, как ее смотреть, как она устроена, что было давно и что есть сейчас, и так далее. Можно было писать как угодно, нисколько не ограничивать себя и каждый раз получать за написанное по справедливости. Никто из преподавателей не учил думать, как они, но каждый помогал вообще учиться думать и воспринимать происходящее. И так, шаг за шагом, постоянно под очень чутким руководством, я научился многому. Представления о мире несколько раз успели пересобраться заново, а новые знания поступали бесперебойно. Нужно было не отставать и слушать. Меня как будто пересадили из медленно катящейся по бездорожью телеги с запряженной в нее лошадкой в космический корабль. Метафора так себе, но ощущения от обучения она описывает довольно точно.

— Поступление на программу все равно не гарантирует, что ты непременно будешь печатающимся критиком. Выпускники Смольного становятся кураторами, завлитами и так далее. Что заставляет лично тебя писать и публиковать тексты? Что и кому тебе хочется рассказать?

— Именно заставляет меня в первую очередь заказ. Обычно я долго обдумываю услышанное и увиденное, обмениваюсь мнениями и на том успокаиваюсь. Потом другие мысли приходят в голову, накапливаются, закипают, и вдруг случается, что не стоит вопроса, писать или нет — это становится необходимостью. Но чтобы в голове что-то случилось или не случилось, обычно уходит много времени. Когда есть заказ или просьба, то всё начинает работать быстрее, появляется особая ответственность. Нужно попытаться объяснить, что я вижу или слышу; избавиться от собственных предрассудков; прийти в состояние покоя; понять, почему что-то меня удивило или не понравилось, разобраться с этим, начать поиски, поймать мысль. То есть нужно выйти за пределы своих вкусов и предпочтений, попытаться не описывать себя и свои впечатления, а найти мысль, с помощью которой можно по-своему «открыть» произведение. В идеале я вижу это так: создать своими руками (или мыслями, или чем там это делается) что-то, что кому-то может быть близким, а для кого-то может стать проблемой, потому что не подойдет ему или покажется неверным, — но он или она вынесут свое суждение или начнут его искать. Наверное, я хочу устроить маленькое землетрясение, и кто с ним столкнется, тот сам решит, спорить или соглашаться. Если разговор о случившемся продолжится, то это замечательно.

— Эссе, с которыми ты участвовал в «Резонансе», тоже написаны на заказ?

— Нет, текст о Фельдмане я предложил зимой для журнала петербургской консерватории, а второй текст — это что-то вроде подытоживания пяти лет наблюдения за музыкальной жизнью в Петербурге, он написан в никуда и без особой конкретной цели.

— И ни для какого конкретного читателя? Или ты всё же представляешь, когда пишешь, какие люди будут тебя читать — какой у них бэкграунд, какие интересы?

— Я не очень понимаю, зачем писать текст и думать, что он, например, для людей от двадцати пяти до сорока, ездящих в метро или машине, посещающих фитнес-залы, курящих или отказавшихся от мяса, предпочитающих сидеть в ресторанах или в рюмочных; зачем высчитывать и превращать каждого неизвестного мне читателя во что-то конкретное? Это нечестно. Я стараюсь объяснить самому себе, что я имею в виду, сделать это понятным, учитывая место, куда я пишу. Это уже адовая работа. Текст для детей — это одно, особое дело; для журналов, газет, сайтов иметь в виду нужно много чего другого. Лучше писать не для людей, а для места, в которое люди приходят. Так возникает меньше путаницы, по крайней мере, у меня в голове.

— Понятным для тебя — человека опытного и наслушанного — будет одно, а для рядовых читателей пусть даже Colta.ru— все-таки другое. Это всё к чему: не кажется ли тебе, что критику, чтобы хорошо объяснить, нужно понимать не только материал, о котором он пишет, но и аудиторию? А ведь это разные задачи.

— Вот аудитория федерального канала — это, скажем, более-менее все жители страны с телевизорами. Много умных людей исследуют всех жителей страны с телевизорами и скажут, что они такие и с такими предпочтениями. И не дай бог сообщить аудитории что-то за рамками этих предпочтений — мы ведь понимаем, что ей нравится это, а не другое. В итоге канал превращается в особый общепит, с особыми законами и особыми жанрами конспирологических детективов, панегириков великим гениям и прочих радостей. Я не знаю, что нравится людям, и не берусь понимать аудиторию, но знаю, что есть места, где считают, что надо уважать людей. А уважать, мне кажется, невозможно, если я «понимаю» аудиторию и делаю то, что ей нравится. Сказать, например, что Бах — великий композитор, а наши современники блекнут на его фоне, наверное, будет «правильным» для аудитории, это уж точно будет понятно и не потребует особых усилий. Но я так не думаю, и в этом мало уважения и к Баху, и к современникам. Какой бы аудитория ни была, я бы предпочел написать что-то существенное, а не заниматься сравнением несравненного Баха с не такой хорошей, как Бах, музыкой современности. Поэтому, мне кажется, лучше плясать от места, а не от аудитории.

— Есть такое место — Дягилевский фестиваль, на котором вручают премию «Резонанс». Не считая самой премии, что тебе дала поездка сюда?

— Новые знакомства, новые встречи с друзьями, нового Малера, Сюмака и так далее. Забавно, куда бы я ни пришел на фестивале — везде было очень здорово. И Пермь — прекрасный город.

— Что-нибудь напишешь по результатам увиденного на Дягилевском?

— Думаю, да. Есть пара мыслей о Малере, но куда их понесет — пока не знаю.

Екатерина Бабурина, пресс-служба Дягилевского фестиваля

Партнеры

Генеральный партнер

Партнер

Информационный партнер

Наверх